«Раковая опухоль прошлого»

1015859401Так часто в последнее время любую лабуду объявляют «шедевром», а её автора – «великим», «новым Толстым, но с чувством юмора» и  «гением», что я перестала обращать внимание на выдержки из рецензий, особенно если они принадлежат американским рецензентам, известным своей проплаченной восторженностью. Шедевров таких прочитано мною в последнее время немерено, половина пристроена в хорошие руки, другая – отдана в библиотеки. Вот и очередной громкий роман – на этот раз американской писательницы Ханья Янагихара «Маленькая жизнь» (2015) – начинала читать с определённым скепсисом: мол, очередной шедевр от очередного Достоевского. И вот уже несколько дней после прочтения этой книги не могу от неё освободиться, а это означает, что она меня взяла. Я бы даже сказала: забрала с руками и ногами, лишив возможности переключиться на другие книги, которые ждут своей очереди.

Не знаю, шедевр ли эта книга или нет, Большая Литература или совсем маленькая, выдержит ли она испытание временем и напишет ли Янагихара ещё хоть одну подобную. Мне всё равно. Я просто готова повторять за очень и очень многими: книга меня потрясла. Самое интересное, что я даже не знаю, чем именно. Скажу больше: я даже не могу чётко сформулировать, о чём собственно этот объёмный и насыщенный событиями роман. Такая вот странность.

Странностей в книге более чем достаточно. Тех странностей, которые любую другую книгу любого другого автора просто бы уничтожили. Во-первых, непонятно, когда происходит действие романа, растянувшееся на добрые полвека. Ни вещи, ни события внешнего мира не дают подсказок. Собственно, событий внешнего мира вообще нет, а вещи одновременно и безлики, и так привычны для всех нас, что долго просто не задаёшься вопросом: а в каком году это было-то? Начинаешь прикидывать и понимаешь – нестыковочка.

Во-вторых, мир вещей в романе по-женски обширен, если не сказать – бесконечен, как Вселенная. Но это не женский роман, Боже упаси, любительниц романтических историй и страданий рыжих поросят просим не беспокоиться. Любая вещь в книге занимает своё место не случайно, проще говоря: если на стене висит ружьё, то оно обязательно выстрелит.  Да и сами  страдания и мучения описаны крайне жёстко, без натуралистического смакования подробностей, но и без жалости к читателям. Каждое действие называется своим именем, иногда неприятным, иногда ненормативным (ненормативной лексики в книге предостаточно, но не ради куража, а исключительно по делу).

В-третьих, трудно определиться с главной темой романа. Сначала кажется, что это роман о мужской дружбе, но потом вырисовывается ОДИН главный герой – Джуд, остальные просто вращаются по своим орбитам, но ВОКРУГ него.  Потом вдруг оказывается, что это роман о любви, а поскольку героями его являются ТОЛЬКО мужчины, то любовь, как вы понимаете, гомосексуальная. (Гомосексуальных отношений в романе так много, что я начала даже пугаться: а вдруг это я, со своей традиционной ориентацией, и есть сексуальное меньшинство.) Но это не гей-роман, любовь тут замешана не на сексе, а на странном, но очень чётко сформулированном чувстве дружба-любовь, где есть место физической притягательности, но нет места сексу.

Это и не психологический роман, потому что действие психологических произведений всё-таки привязывается к реально существующему миру. Это и не беллетризованное фрейдистское исследование внутреннего мира человека с искалеченными в детстве душой и телом. Фрейда в романе много, но не настолько, чтобы он вмешался в действие, даже психоанализ подвергается главным героем, по меньшей мере, недоверию.

Это удивительно, но книгу, так сильно на меня подействовавшую и не дающую мне уже в течение нескольких дней думать ни о чём другом, мне так и не удаётся как-то формализовать привычными аналитическими приёмами. Может быть, это и есть признак по-настоящему Большой Книги? Не знаю, время покажет. Я же выделю ту конкретику, что и лишила мня душевного покоя.

Искалеченное детство – что может быть трагичнее. Оказывается, это и необратимо. (Привет Фрейду: все наши беды действительно из детства). Главный герой Джуд в течение первых пятнадцати лет жизни подвергался сексуальному насилию со стороны огромного количества подонков всех мастей, пока не был искалечен и, как оказалось, не только физически. Он – душевный калека, прежде всего. Вроде бы ему повезло: его окружают любящие и преданные люди, искренне к нему относящиеся, его, уже 30-летнего, усыновляет его университетский преподаватель Гарольд Стайн; у него такой преданный друг Виллем, какие бывают только в книгах и фильмах; у него высокооплачиваемая работа и высокий социальный статус: «Жизнь не просто наладилась, она пошла в противоположном направлении, в степени почти абсурдной – от полного нуля к непристойному изобилию… Иногда казалось, что тут уже речь не просто о компенсации: его собственная жизнь как будто умоляла о прощении, осыпала сокровищами, окружала  прекрасным, чудесным, желанным, чтобы он её не ненавидел, чтобы позволил ей и дальше вести его». (Замечу от себя: в реальной жизни так не бывает – чтоб резко из такой грязи да в такие князи, но мы ведь договорились – это просто такие условия задачи: дано x=x.) Но внутри НИЧЕГО не изменилось и не изменится никогда: «раковая опухоль прошлого» выедает душу, несмотря на искренние коллективные усилия окружающих его любящих людей. У него самого нет сил на собственные усилия.

Боязнь людей, всех без исключения, ожидание предательства и боли, даже уверенность в предательстве – этого в нём не дано уже никому и никогда исправить: «Его жизнь, единственное, что ему принадлежит, находится во власти других людей: Гарольда, который хочет, чтобы он жил, демонов, которые скребутся в его теле, свисают с рёбер, протыкают лёгкие когтями. Так что же, думает он, я никогда не забуду? Это и есть я, несмотря на все прошедшие годы?»

Я заплакала вместе с Джудом, когда  в самом конце книги, уже пятидесятилетним, он наконец ПОВЕРИЛ в искренность чувств к нему, одновременно осознавая, как запоздала его вера. Я плакала не потому, что стало ясно: поздно, уже ничего не исправить. Я плакала, что столько реальных людей лишены того, что многим с НОРМАЛЬНЫМ детством кажется САМО СОБОЙ РАЗУМЕЮЩИМСЯ, что мы совершенно не ценим и чего лишены чуть ли не миллионы людей по всему миру: «Он плачет обо всём, чем он был, обо всём, чем мог быть, о каждой старой  ране, о каждом старом счастье, плачет от стыда и радости, потому что наконец-то стал ребёнком, со всеми капризами, потребностями и страхами ребёнка, плачет о роскоши дурно вести себя и быть прощённым, о нежности, о привязанности, о том, что ему дают еду и заставляют её съесть, о возможности наконец-то, наконец-то поверить уверениям родителей, поверить, что для кого-то он особенный, несмотря на все свои ошибки и гадости. Именно из-за всех своих ошибок и гадостей».

Кажется, какая малость – детские капризы, а без этой малости жизнь человека превращается в «жизнь чужака в мире, не терпящем чужаков». Чужак, он не стал своим в этом нашем, НОРМАЛЬНОМ, мире. Он пришёл к выводу, что он «совершенно не способен жить ту жизнь, которую он кое-как себе всё-таки выстроил вопреки всему». Потому что это именно наш такой с виду нормальный мир сделал из него чужака. Прежде всего, для самого себя. А теперь мы читаем и плачем, читаем и плачем… Вот какие мы добрые. И мне почему-то стыдно – вероятно, за мой НОРМАЛЬНЫЙ мир.

Такие дела…

Оставьте комментарий

Filed under Uncategorized

«…и жизнь стала смертью»

1014493689Я бы ни за что сама не взяла в руки книгу женщины-писателя с названием «Возлюбленная», столько сейчас развелось романов дам о любви – сопли, вопли, страданья рыжих поросят. Но, слава Богу, заглянула в аннотацию. И рискнула (ниже объясню почему), и не прогадала.

Роман «Возлюбленная» (1987) принадлежит перу американской писательницы, поэтессы, редактора и преподавателя Тони Моррисон. Это самая её знаменитая книга, отмеченная в 1988 году Пулитцеровской премией. В 1993 году она получила Нобелевскую премию по литературе как писательница, «которая в своих полных мечты и поэзии романах оживила важный аспект американской реальности». Важный аспект, за который она и была отмечена самой престижной премией в области литературы, это положение чернокожих в США, получивших свободу в середине XIX века, но так полностью и не уверовавших в своё равноправие в стране, где поколениями жили и умирали их предки. Да-да, я понимаю: толерантность,  квоты, равные возможности, никаких тебе «негров», а исключительно «афроамериканцы»… Но равновесие в отношениях белых и чёрных настолько шаткое, что достаточно одного неловкого движения – и горят машины, разбиваются витрины, начинаются погромы. (Кстати, мне кажется, что само введение понятия афроамериканец взамен негра является в известной степени доказательством фактического неравноправия. Не называют же белокожих граждан Америки евроамериканцами!)

Роман  Моррисон «Возлюбленная» основан на реальных событиях, произошедших как раз за несколько лет до отмены рабства – в конце 50-х годов позапрошлого века. Чернокожая рабыня, убежавшая от хозяев, была ими обнаружена и по закону должна была быть возвращена в рабство. И тогда она – в полной памяти и здравом рассудке – убила свою дочь, чтобы у той не отняли свободу. Случай наделал много шума и стал одним из тех фактов, которые говорили за отмену рабства. Но книга Моррисон шире описания этого случая, он становится просто той отправной точкой, с которой начинается художественное исследование важной и по сей день проблемы: что не так с положением чернокожих американцев на их родине?

Я слышала много отзывов с сомнениями: а что в этой книге такого, что все о ней говорят, а тем более присуждают престижные премии? Попробую разобраться, тем более что книга мне очень понравилась. Она интересна в трёх важных аспектах, которые сделают респект любому художественному произведению: в информационном плане, философском и чисто художественном, так как всякая, даже самая остросоциальная книга является, прежде всего, произведением искусства.

С информационной точки зрения книга привлекает не просто полным отрицанием того «южного рая», который описан в «Унесённых ветром» и является до сих пор для многих истиной в последней инстанции, и не подробностями тех изощрённых физических и моральных издевательств над чернокожими рабами (коими книга, надо признать, изобилует). Не отрицает роман Моррисон и существование добрых хозяев, не противореча в этом отношении классической «Хижине дяди Тома». Да, были и такие, но они всё-таки были, в первую очередь,  хозяевами со всеми правами на ограничение свободы своей собственности. («Замечательно попасть в такое место, где можно любить всё, что пожелаешь, и не просить у кого-то разрешения на эту любовь. Что же, может быть, это и называется свободой?») Для меня стали откровением существование законов, которые регулировали отношения Севера и Юга в отношении прав на рабовладение до Гражданской войны. Многого я не знала, например, даже не могла предположить, что убежавший раб должен был больше всего опасаться, что бывший хозяин его найдёт – даже на Севере, ведь тогда он по законам США он должен был быть возвращён прежнему владельцу. Подобных правовых экскурсов в книге много, и многие же стали для меня неожиданностью.

Второй интересный аспект романа – художественное осмысление философии рабства. Я позволю себе привести достаточно обширную цитату, которая объяснит позицию автора и с которой я согласна: «Белые люди полагали, что при всей образованности внутри  у каждого чернокожего царят дикие джунгли. Шумят неспокойные, непригодные для навигации реки, раскачиваются на ветках и испускают дикие крики бабуины, спят ядовитые змеи. А красные дёсны чернокожих жаждут их сладкой ‘белой’ крови. В какой-то степени они правы. Чем больше старались цветные убедить белых, что на самом деле негры – люди добрые, мягкие, умные, любящие, тем больше они истощали себя этими тщетными попытками… и тем глубже и непроходимей становились джунгли внутри них. Но эти джунгли чёрные не привозили с собой со своей бывшей родины, из другого мира. Нет, эти джунгли насаждали в них белые. И они разрастались, захватывая всё новые территории; прорастали вглубь, сквозь их жизни; и даже после их смерти джунгли продолжали процветать и в итоге захватили и белых, которые их создали. Каждого из них они изменили до неузнаваемости. Кровожадными, неразумными – хуже даже, чем они сами дозволяли себе, — они стали потому, что безумно боялись тех джунглей, которые сами же породили. Тот, вопящий на ветке, бабуин жил, оказывается, в их собственной душе, под их белой кожей, и те страшные красные дёсны были их собственными».

И наконец, третья составляющая романа, без которой первые две могли сделать произведение просто актуальным, в лучшем случае. Это – художественная ценность, его стиль, язык, система образов. Безусловно,  роман принадлежит к направлению магического реализма, который пустил основные корни в Латинской Америке, но время от времени даёт ростки и в литературе других континентов. Чем-то роман «Возлюбленная» Тони Моррисон напоминает «Смерть речного лоцмана» австралийского писателя Флэнагана – по стилю, прежде всего, но частично и по проблематике. Та же сказительность, напевность, некоторая иносказательность. Та же нелинейность сюжета, постоянные экскурсы в прошлое, многое объясняющие и одновременно позволяющие предугадать судьбу героев. То же смешение несмешиваемого – поэтического отношения к окружающему и жуткого натурализма, когда хочется вслед за одним из чернокожих героев воскликнуть: «Что у Господа было на уме, когда он позволил такое?» В «Возлюбленной» есть всё, что должно быть в классическом произведении магического реализма: мистика, замешанная на народных преданиях; любовь длиною в жизнь, преодолевающая самые настоящие, а не искусственно созданные автором испытания; острые социальные проблемы, имеющие корни в далёком прошлом.

А ещё в «Возлюбленной» есть счастливый конец, когда веришь, что всё плохое можно преодолеть. И именно счастливым концом роман Моррисон отличается от романа Флэнагана, хотя и стояли они рядом на книжной полке и рекламировали их почти одними словами. Потому и взяла я в руки этот удивительный роман, несмотря на такое избитое сладко-приторное название – «Возлюбленная».

Такие дела.

3 комментария

Filed under Uncategorized

«Убить пересмешника» или «Пойди поставь сторожа»

1013229680Роман американской писательницы Харпер Ли «Убить пересмешника» (1960) – любимая книга моего детства. Я прочла её в первый раз в 10 лет, и никто не бил меня по рукам и не кричал: «Как можно ребёнку читать такое!…» Дикие времена были, однако. И я читала эту книгу открыто и могла задавать взрослым любые вопросы. Но я этого не делала. Это был мой мир, куда я никого не пускала. Я дружила с Глазастиком и Джимом, смеялась над Диллом, восхищалась Аттикусом, негодовала на тётю Александру и ненавидела всех тех, кто осудил невиновного чернокожего Тома Робинсона. Я представляла себе, как выглядел мой Мейкомб — дома Финчей, Рэдли, их соседей… Когда спустя много лет я наконец увидела «Убить пересмешника» в кино, я поразилась, насколько мои впечатления совпали с реальностью (декорации фильма, кстати, удостоены Оскаровской премии). Я читала и перечитывала роман, превращая листочки книги в тряпочки, которые со временем стали рассыпаться в прах. Каждый раз я находила там что-то новое для себя, отгадывала загадки, которые книга загадала мне ещё в детстве. Потом я отправила это произведение на почётную пенсию как полностью распознанное, постигнутое и зачитанное до дыр (в прямом смысле слова). И вдруг…

1015938079И вдруг весь книжный мир вздрогнул: нашлось продолжение романа. Как-то случайно (мол) отыскался другой роман Харпер Ли «Пойди поставь сторожа»,  действие которого происходит спустя почти два десятка лет. Я не люблю «продолжений» знаменитых книг: они всегда проигрывают, потому что фактически паразитируют на славе своих предшественниц. Я не верю в эти «вдруг»: где-то якобы лежал роман известного на весь мир автора и НИКТО не удосужился посмотреть – а что это там лежит? Я решила, что это мистификация (кстати, в принципе допускаю это и до сих пор). Но пройти мимо! Нет, ни за что, только не мимо Глазастика, Аттикуса и Страшилы Рэдли. И я рискнула. А затем перечитала и «Убить пересмешника». В миллион сто первый раз.

Многое говорит о том, что «Сторож» всё-таки принадлежит самой Ли. Но всем, кто  впервые возьмёт роман в руки, следует учесть, что это не продолжение «Пересмешника». Это, скорее, действительно наброски первого романа писательницы – робкие и, извините, неловкие. Настолько неловкие, что удивляешься, как это автору удалось сделать рывок НАЗАД по времени и гениально рассказать об истоках того, что она попыталась изобразить на страницах забракованной агентом рукописи.

«Сторож» — очень актуальный роман для своего времени, «Пересмешник» — хорош на все времена, хотя там и там действуют одни и те же герои и решают, казалось бы, одни и те же проблемы. Почему же первый роман никакой, а вот второй – до сих пор читаем и почитаем? Рискну предположить: первый — раскрывает подоплёку расизма в южных штатах; второй – говорит не столько о расизме как таковом (хотя проблема эта выходит вроде бы на первый план), сколько о свободе в целом, об обществе в целом, о человеке в целом.

Сергей Довлатов в своих записных книжках очень хорошо сформулировал принцип литературной ценности произведения: «Всякая литературная материя делится на три сферы: 1. То, что автор хотел выразить. 2. То, что он сумел выразить. 3. То, что он выразил, сам того не желая. Третья сфера — наиболее интересная.» И вот именно третья составляющая и является, по-моему, определяющей в ценности «Пересмешника»: Харпер Ли сказала НАМНОГО БОЛЬШЕ, чем не только хотела, но и сумела сделать за всю свою скудную литературную деятельность. Не знаю, по каким причинам (их может быть весьма много, но это неважно для меня), но она явно почувствовала, что выдала гораздо БОЛЬШЕ, чем могла, прыгнула выше головы, а вторую попытку сделать побоялась. Весьма вероятно, что у неё были на то основания. Но опять же – я не об этом.

«Сторож» очень декларативен. Автор явно пытается доказать миру, а может быть, и себе, что не каждый житель Юга, молча взирающий на расистов и не выступающий открыто против ку-клукс-клана, является сам расистом. Причём доказывает этот сомнительный тезис прямым текстом, то есть в форме диалогов/монологов весьма длинных и ненатуральных, то есть такими словами, какими в обычной жизни никто и не говорит (ну, может, с трибун только, но трибун там не наблюдается). И, как часто бывает у неопытных и плохих писателей, один и тот же тезис многократно повторяется немыслимое количество раз из-за опасения, что читатель не поймёт или не заметит.

А главное, в книге ничего не происходит. Вообще ничего. И не только в содержательном отношении, а вообще в никаком. Образы не развиваются, а объясняются, причём настолько неубедительно для тех, кто помнит знакомых героев по «Пересмешнику», что начинаешь обижаться за них и дуться на автора. Ну, не может Аттикус НИ ИЗ КАКИХ СООБРАЖЕНИЙ находить зерно здравого смысла в откровенно расистских речах собратьев по разуму, не может он заседать с ними за одним столом и молча кивать. Физически не может, он ТАК устроен!

Аттикус – это совесть, прежде всего. Совесть Мейкомба. Совесть Америки. Совесть человеческая. Он Герой – по определению. Скромный такой, в очках и с толстой книгой в руках. «Я хотел, чтобы ты увидел подлинное мужество, а не воображал, будто мужество – это когда у человека в руках ружьё. Мужество – это когда заранее знаешь, что ты проиграл, и всё-таки берёшься за дело и наперекор всему на свете идёшь до конца. Побеждаешь очень редко, но иногда всё-таки побеждаешь», — говорит он своему сыну в «Пересмешнике». И касается это не собственно расизма, а диктата общества,  уверенного в собственной непогрешимости. «Есть в нашей жизни что-то такое, от чего люди теряют облик человеческий, — они бы и хотели  быть справедливыми, да не могут».

«Пересмешник» написан очень просто, поэтому зачастую он производит впечатление простоватого. Но это не так. Он многослоен, не даётся с первого раза, хотя сюжет считывается легко и вроде бы понятен без вариантов. Когда я впервые прочла книгу, то главным для меня стал судебный процесс, та несправедливость, которую люди творили сознательно, хоть иногда и против собственной воли. С каждым новым прочтением центр тяжести сюжета смещался, главным для меня становился Страшила Рэдли и его трагедия. А потом я поняла, почему роман написан от лица девочки: она и её друзья невольно становятся судьями взрослых, никого не осуждая напрямую: «Ему пока ещё невтерпёж смотреть, если кому-то-то плохо приходится. Вот подрастёт, тогда не станет из-за этого ни плакать, ни расстраиваться. Может, ему что и покажется, ну, скажем, не совсем справедливым, но плакать он не станет, ещё несколько лет и не станет. – О чём плакать мистер Рэймонд? – О том, как люди измываются друг над другом и даже сами этого не замечают.»

Вот она ключевая фраза, объясняющая, что удалось сказать Харпер Ли в романе «Убить пересмешника»: он о том, как люди измываются друг над другом. И мне кажется, эта тема гораздо больше и неразрешимей, чем та, почему белые люди измываются над людьми с другим цветом кожи. Потому что второе вытекает из первого. Потому и роман «Пойди поставь сторожа» кажется мне более мелким по теме и достаточно случайным в литературном потоке.

Такие дела.

P.S. «Ты старая, мерзкая, кольцехвостая гадина», — кричит Глазастик в романе «Пойди поставь сторожа». Знаете, кому? Аттикусу. Нет, ну это даже без комментариев…

8 комментариев

Filed under Uncategorized

Российское кино: Поэма о Заборе

840250«Стоял забор на страже мира. И мир Забор тот охранял.»

Эти строки а-ля Гаврилиада Ляписа-Трубецкого почему-то стали первой моей реакций после просмотра нового фильма, объявленного, как водится, классикой ещё до выхода в прокат. Я имею в виду фильм Фёдора Бондарчука «Притяжение» (Россия-2016). Фильмы Бондарчука-младшего я перестала смотреть довольно давно, но тут резонанс был огромным, настойчивым и вызывающим. Захотелось самой проверить что и как. Проверила, делюсь.

Не скажу, что я разочарована. Ведь если ты не очарован, то и разочарование тебе не грозит. Опять же не скажу, что вся исплевалась. Отнюдь. Фильм смотрится легко, без вызова той волны раздражения, которую хочется срочно чем-то запить, а то, неровён час… Нормальная такая, где-то типовая, местами весёлая, очень красочная, вполне знакомая по многим голливудским аналогам картинка. Допускаю, что для нашего кинематографа он стал этапом большого пути. (Сразу же хочется задать вопрос: куда? Но оставим без ответа, и так все всё знают.) Но смотреть можно. А нужно? А вы знаете, может быть, и нужно. Во всяком случае, у меня такие интересные образы в голове вдруг созрели и затрепетали, что я даже заговорила высоким штилем, образец которого и поместила в начало своего отзыва.

Безусловно, фильм можно считать успешным – ведь он достиг той цели, к которой стремится каждый уважающий себя кинодеятель нашей страны: он замечен ТАМ. Собственно, эта цель и есть первичной у подавляющего большинства современных российских фильмов. Что бы кто бы ни говорил. Фильм закуплен во многих странах мира, Китай, например, закупил его ещё на стадии чуть ли не монтажа. Будут его ТАМ смотреть? Ну, посмотрят, наверное, почему нет. Но, в любом случае, он там вызовет гораздо меньше тех интересных вопросов, которые сами собой напрашиваются у зрителя отечественного.

Наверное, только уж совсем неискушённый зритель, воспринимающий кино как мелькание картинок под музыку, при просмотре этого фильма может увидеть только то, что ему показывают. В этом я убедилась, услышав отзывы многих своих знакомых, что и заставило меня пойти сверить часы. Действительно, воспринимать показанное на экране как некую реалистичную данность, пусть и перенесённую в фантастическую ситуацию, не получится, даже если вы этого захотите. Мы же, в отличие от импортного зрителя, знаем, как ведут себя наши власти и мы сами в любых экстремальных ситуациях (в последнее время их было достаточно). И мы знаем, что МЫ – это не однородная масса с однотипной реакцией, склонностью к агрессии по любому поводу и без и с лозунгами вроде того, что сделан слоганом фильма: «Земля — землянам!»

В одном из интервью Ф.Бондарчук говорил, что он поставил фильм о своих страхах, обуревающих его. Я ещё тогда подумала: инопланетян что ли боится? (Интервью не дочитала, на фильм идти не собиралась – тогда). Что же его так пугает-то? Может быть, ключ как раз в этом «Земля – землянам»? Так и просится следом: «Мир – хижинам, война – дворцам». Осталось разобраться, где у нас хижины, а где дворцы, и что их разделяет.

А разделяет их Забор. Тот самый забор, который полфильма штурмует безликая, но очень агрессивная Масса, чтобы сказать своё «Убирайтесь» непонятно откуда и зачем прилетевшим носителям Высшего Разума. Наш мир – это то самое обобщённое Чертаново, где в маленьких квартирах в тесноте, но с доступным её пониманию и финансам комфортом живёт Масса. В фильме она, правда, не очень однородна, есть и сомневающиеся и готовые идти на диалог с Высшим Разумом, но они в таком меньшинстве, что только подчёркивают массовость Массы. Высший Разум неожиданно, как водилось и водится во вполне земном мире, планирует на головы Массы, разрушив часть её мира. И вот между агрессивной и потому тупой Массой и Высшим, но непонятным и уж точно разрушительным Разумом, возводится Забор, чтобы… А чтобы что? Защитить – кого? Разум или Массу?

Понятен расклад, не правда ли. И знаком до боли. В нашей стране Высший Разум всегда живёт за Забором, охраняющим его от Массы. (Как было сформулировано шутниками ещё в советское время: «Мы – слуги народа, а слуги всегда живут отдельно от тех, на кого работают»). Разум работает не покладая рук: издаёт законы, пишет указы, иногда бросает Массе за Забор куски и кусочки, чтобы Масса отвлеклась и особо не косилась на Забор. Ещё Разум ваяет нетленные произведения искусства в виде книг, музыки, картин и фильмов, опять же чтобы Масса отвлеклась и из-под Забора перебиралась в уютные кинотеатры, а местами – и в библиотеки. Иногда представители Массы попадают за Забор (по причине любовных отношений или склонности к ваянию нетленки). И если они навсегда поселяются там, за Забором, где царят правильная экология, гигиена и бессмертие, тогда они с ещё большим жаром, чем коренные жители, начинают отстаивать права Разума на Забор.

Ну, а поскольку Забор прозрачен и не так уж высок, а представители Разума, надоев друг другу до чёртиков по причине своей малочисленности, всё время вылезают наружу к Массе, чтобы покрасоваться своими эксклюзивными и  дорогими  защитными скафандрами, то Масса начинает возмущённо булькать и желает приобрести точно такие же скафандры единственно доступным средством – силой. И вот чтобы этого не произошло, Высший Разум (как бы слуги Массы) нанимают своих Слуг для охраны Забора. Слуги Слуг (Разума) не принадлежат ни тому, ни другому миру – они МЕЖДУ. Они охраняют тех и других: Разум – чтобы его не порвала в клочья Масса, Массу — чтобы Разум не раздавил её самим собой, а то ведь без питания останется. Слуги Слуг не просто охраняют, они жизни своей (правда, и чужой) не жалеют, что отстоять Забор. Иногда складывается ощущение, что охрана Забора является самоцелью их деятельности, их смыслом жизни и мерилом их гордой ответственности перед миром.

Вот именно это я и увидела. Именно эту леденящую душу историю я уловила во всей кутерьме и мелькании компьютерной графики и молодых актёров, которые честно пытались отработать своё право на место за реальным, а отнюдь не кинематографическим Забором. Не верите? Посмотрите ещё раз. По-моему, Забор – главный герой этого фильма.

Особо хочу отметить Олега Меньшикова. Нет, ну что за актёр! Вытащит любой фильм. И этот вытаскивает. Львиная доля успеха – его заслуга. И пусть в этой роли присутствует  образ Анатолия Тарасова, который так удался актёру в «Легенде №17». Неважно. Важно, что здорово, достойно и есть чем полюбоваться. Спасибо, Олег Евгеньевич! Остальное – на усмотрение зрителя. Есть фильмы авторские, есть массовые, а этот – фильм зрительский. То, что зритель увидит, зависит только от него самого.

Такие дела.

2 комментария

Filed under Uncategorized

«Уйдёшь и больше никогда не будешь ты свободным»

Есть такой знаменитый российский писатель Михаил Шишкин. Несколько лет назад он написал роман «Письмовник», который тоже стал знаменитым. И не только у нас, в России, но и за её пределами. Во всяком случае, я читала хвалебные рецензии французских и швейцарских критиков. И мои друзья в один голос хвалили и рекомендовали. Я стала читать – и через 50 страниц вдруг поняла, что МНЕ ЭТО АБСОЛЮТНО НЕ ИНТЕРЕСНО!!! То есть вот НИСКОЛЕЧКИ! И хвалёный язык раздражал гладкостью и обтекаемостью: как будто несёт тебя ровным таким потоком, а тебе не за что зацепиться, потому как ПУСТО ЖЕ! Немножко поанализировав, поняла: я взяла Шишкина в неудачное время – после прочтения «Антихриста» Мережковского. После Мережковского надо было взять паузу, почитать Донцову или Степанову, на крайний случай, Агату Кристи. Чтобы перебить впечатление, а для этого нужен текст без претензий. А Шишкин с претензиями. Вот и попал Михаил Павлович у меня в опалу, вполне возможно, что и незаслуженную.

К чему я об этой давней истории? Дело в том, что всеми читаемый и почитаемый американский писатель Джонатан Франзен с его долгожданным романом «Безгрешность» вызвал у меня такое же недоумённое впечатление, как и наш российский Шишкин. Правда, продержалась я не 50 страниц, как с Шишкиным, а целых 350, но итог был тот же: я вдруг поняла, что мне это НАСТОЛЬКО НЕИНТЕРЕСНО, что нечего делать умный вид. Просмотрев каждую пятидесятую страницу, я вынесла свой приговор: ну, и Бог с ним, с Франзеном. Тем более что я поняла, почему это произошло: я только что закончила читать прекрасную книгу австралийского писателя Ричарда Флэнагана «Смерть речного лоцмана» (1994).

67944345_w640_h640_cid388175_pid51359367-7084396aЯ уже писала о романе Флэнагана «Узкая дорога на дальний север», за который он получил Букеровскую премию. Это была первая книга этого писателя, которую я прочла. Прочитав вторую, я поняла: это Большая Литература и Большой Писатель, со своим почерком, своей темой, своей мелодией. И неважно, что формально книги рассказывают о совсем разных событиях. «Узкая дорога» — в основном – об австралийских военнопленных в японском плену, «Смерть речного лоцмана» — о печальной судьбе жителя Тасмании, тонущем в бурном речном потоке. Но почерк Флэнагана не спутаешь ни с каким другим, он узнаваем, как узнаваем любой писатель со своим, только ему присущим голосом.

Как и «Узкая дорога», «Смерть речного лоцмана» начинается с конца – тонет главный герой. И, как и положено, в последние мгновения перед ним проходит вся его не такая уж долгая жизнь –  те 36 лет, в которых грустного было гораздо больше, чем весёлого, а удач и вовсе кот наплакал. Действие протекает в фирменном стиле Флэнагана, это не линейное течение сюжета, а перескакивание из одного времени в другое, причём не только в период жизни главного героя – Аляжа Кессини, но и в далёкое далёко, аж в начало XIX века. Тонет человек, а перед глазами у него не только своя жизнь предстаёт, но и жизнь всей семьи, родословная вплоть до того самого первого колена, когда начинается не только семейная история, но история и той страны, которую мы знаем как Австралию.

Что мы знаем об Австралии? Ну да, кенгуру и коалы, Большой барьерный риф и акулы, пляжи и эвкалиптовые рощи, пожары и знаменитый оперный театр в Сиднее. Ах да,  и Крокодил Данди. Вот, собственно, и всё, если честно. Не проходим мы историю этого на самом деле сурового континента, а о таком месте, как остров Тасмания, и вовсе слышали краем уха. А если вы захотите ПОЧУВСТВОВАТЬ Австралию,  расслышать её голос в общем хоре мировой истории, то лучшего автора художественных произведений, чем Ричард Флэнаган, вам не найти. Сколько крови, сколько горя, мук и разочарований, исковерканных судеб и сметённых с лица земли народов! Не меньше, чем на любом другом континенте, кроме Антарктиды, разумеется. А вы говорите: кенгуру. Там этих кенгуру ели, в основном, из них получаются, оказывается, замечательные котлеты. Но это так, к слову.

Тональность романа не менее интересна, чем авторский слог. Несмотря на всю горечь, кровь и грязь, на весьма характерный для Флэнагана натурализм, книга читается как Песнь, Сказание о суровой тасманийской земле, где селились сначала одни каторжники и их охрана («остров ужаса на краю света»), где на голых скалистых берегах царили законы джунглей и не было, казалось бы, места для любви и счастья. Да, радостей было мало, тем ценней они были. Ведь вокруг такая природа! Такие леса, реки, птицы, звери! И пробивается окружающая красота сквозь то страшное, что творили (и продолжают творить) люди со своей жизнью.

И вот в наше время тонет человек, проносятся перед ним видения и задаётся он вопросом: «Есть ли противоядие от укуса прошлого?» И нужно ли оно? «Мой разум никогда не был чистой доской, на которой мне, с моим одиночным опытом, предстояло написать собственную историю, при том, что я не ведал, что она – часть множества других историй. Может, потому эти видения предназначены не только для меня, но и для всего мира, идущего туда, где я нахожусь. И ещё дальше: туда, куда идём все мы». Так поздно понять свою связь с этой землёй, которую считал то ли проклятием своей жизни, то ли наказанием за грехи свои. Понять, чтобы унести это понимание с собой.

Грустная и одновременно возвышенная, поэтическая история, рассказанная талантливым писателем, любящим свой красивый и одновременно суровый край! Я почти плакала, когда дочитывала роман – не от «чувств» или жалости к герою, а от того состояния красоты, в которое меня погрузил автор. Понятно, что Франзен с его «Безгрешностью» проиграл по всем статьям. Я поняла, что мне глубоко плевать на выдуманные страдания выдуманных людей, живущих в искусственном мире своих иллюзий. И на ту возню, которая выдаётся ими за нечто большое и вечное. Психиатрический случай межконтинентального масштаба – это не моё.

И ещё одно. Центральное место для понимания истории Тасмании в романе – в той песне, которую в заштатном баре заштатного городка исполняет заштатная музыкальная группа. Песня называется «Уйдёшь – и больше никогда не будешь ты свободным». Эти несколько страниц, по сути, являются книгой в книге, они имеют собственную ценность и несут особую смысловую нагрузку. Если не прочувствовать этот эпизод, то книга не дастся, что и случилось со многими, кто роман отверг. Что же, каждому своё: кому Флэнаган, а кому Франзен.

Такие дела.

8 комментариев

Filed under Uncategorized

Американское кино: Каждый пишет, что он слышит…

Накануне вручения кинопремий «Оскар» мир всегда немножко сходит с ума. Подсчитывают шансы претендентов, гадают, что на уме у киноакадемиков насчёт итогов за отчётный период, высказывают предположения, почему кто-то попал в список номинантов, а кто-то нет, и обижаются за своих любимцев, которые не попали. Так уж получилась, что совершенно внутренняя премия за вклад в достижения внутреннего киноискусства является для многих той точкой отсчёта, с которой начнётся прорыв в  будущее кинематографа. Лично я давно плюнула на этот самый «Оскар» — не потому, что не люблю всё американское, а потому, что мир огромен и в нём тоже, знаете ли, снимают кино, иногда очень даже неплохое, я бы даже сказала — хорошее. Тем более, столько этих самых «Оскаров» выдано НИ ЗА ЧТО, а за хорошее поведение, что иногда уже через пару лет никто не может вспомнить недавнего триумфатора. Поэтому я не об «Оскаре», я о фильме без всяких шансов на него. Я о фильме «Под покровом ночи» (США-2016).

kinopoisk.ruЯ не буду ничего анализировать, киноманить, синефильствовать и вдаваться в исторические экскурсы. Я просто зритель, который купил билет/диск и посмотрел фильм. И теперь хочет поговорить о своих впечатлениях от конкретно этого фильма, а не о сложных кинопроцессах, которые где-то там происходят. Я не читала роман, послуживший основой для сценария. Я не смотрела предыдущий фильм Тома Форда и не могу – и не хочу – проводить никаких сравнений. Я не могу оценить цитаты и самоцитаты, аллюзии и дружеские помахивания ручкой другим кинодеятелям, так как не смотрела те фильмы, которые они снимали (я вообще не смотрю всё подряд – времени нет, да и бесполезное это занятие). Я не буду сравнивать игру актёров этого фильма с игрой других актёров из других фильмов – зачем? Я просто хочу поделиться тем, что ЛИЧНО я увидела.

Фильм потряс. И это естественно. Дело в том, что один из параллельно идущих сюжетов потряс бы, будь он и единственным: немотивированное насилие и убийство ни в чём не повинных людей потрясает любого психически нормального человека. Но каждое подобное потрясение, вызванное экранным действием, достаточно быстро проходит, если не подкреплено сильным катализатором. В данном случае таким катализатором является другая сюжетная линия, с первого взгляда – да и со второго, надо признаться – совершенно обыденная, если обыденной ситуацией можно считать предательство, вызванное страхом перед бытовыми же трудностями. Удивительным образом режиссёр Том Форд (да-да, модный дизайнер, кинорежиссёр он по совместительству) смог убедить меня, что это явления одного порядка.

Человека можно убить разными способами, а также унизить, растоптать его достоинство, лишить веры в себя, стереть в порошок (продолжите список по своему усмотрению). Что героиня фильма (Эми Адамс) и проделала когда-то давно со своим бывшим мужем (Джейк Джилленхол), чтобы без малого через два десятка лет воочию убедиться, что убийца с большой дороги и обеспеченная дама с условно стабильным семейным положением не очень отличаются друг от друга. Может быть, кто-то сразу врубился (ой, простите, вырвалось), в смысле – проник в суть авторского замысла, но лично я наложила эти две истории друг на друга ровно тогда, когда режиссёр этого пожелал, то есть поближе к концу. Мне это кажется добрым знаком: зритель (то есть я) не отвлекался на киноведческие изыскания по ходу фильма, а пребывал там, ВНУТРИ, где он и должен быть в стоящем фильме. И тем сильнее этот самый замысел огрел меня по голове, заставляя переживать до сих пор.

Может быть, фильм и не безупречен с точки зрения кинокритики. (Назовите мне безупречный фильм этого столетия, и я пришлю вам воздушный поцелуй.) Но он хорош по очень многим параметрам.

Замысел стар? Нет, он вечен и будет пребывать таковым, пока человечество не поубивает друг друга окончательно. Не знаю, как сложится в дальнейшем судьба Тома Форда на стезе кинорежиссуры, но на данной картине он поработал великолепно. Я так поняла, что он немного поработал над сюжетной линией романа, по которому снял фильм, и привёл его к соответствию времени и своим собственным взглядам на жизнь и искусство (что для него в силу его профессии находится рядом). Так как книгу я не читала, я не могу ничего сравнивать, да и не хочу. Для меня киноистория, рассказанная Фордом, самоценна и самодостаточна.

Операторская работа, монтаж, музыкальное сопровождение прекрасны, особенно монтаж — это вообще достаточно штучная работа. Художники… ну, чтобы у Тома Форда не срослось что-то в этой области, такое и не представить, опять же его основной род деятельности.

Что остаётся? Актёры? Да, с актёрами сложилось тоже всё более чем прекрасно. Хотя и ожидаемо. Эми Адамс хороша, кто ж будет спорить. Правда, я бы сказала, что это не самая-самая её роль. Наверное, как-то мало развития в образе, но это, скорее, претензия не к ней, а к режиссёру. Её молчание – а героиня Адамс мало говорит и много смотрит прямо в камеру – очень красноречиво (извиняюсь за штамп, но не хочется ничего выдумывать). Сейчас вообще вошёл в моду такой стиль актёрской игры – молча: у мужчин — поигрывая желваками, у женщин — наливая слезой глаза. Чаще всего этими желваками и слезливыми глазами и исчерпывается весь арсенал их технических средств. Тут всё-таки нечто другое: за молчанием – боль, за слезой – безнадёжность, за неподвижностью – безысходность. Полный набор страданий без крика и истерик.

Джейк Джиллехол, несмотря на многократное повторение пройденного, тем не менее хорош. Ну, вот выходит так, что он занял определённую актёрскую нишу в американском кино: если надо выразить сильные чувства слабого человека, то без него никак не обойтись. Вот получается это у него лучше всех на данный момент! Поэтому и режиссеры не парятся с выбором, когда у них случается такой персонаж по ходу фильма. Если у героини Адамс вся боль внутри себя, то у героя Джилленхола  (а он сразу в двух ролях — бывшего мужа и персонажа его же книги) все страдания налицо (и на лице тоже). Не согласна с тем, что он переигрывает («как всегда» написала одна кинодама). Я, конечно, к нему неравнодушна, но не настолько, чтобы не почувствовать фальши в таком тонком фильме. Просто «браво!» и всё тут.

Все в восторге от Майкла Шеннона, но тут я ничего не могу сказать, я его как-то не припомню по другим ролям, а по роли шерифа он меня не настолько потряс, чтобы я мечтала об «Оскаре» для него. А вот от кого я не ожидала такого прорыва, так это от Аарона Тейлора-Джонсона, которого я даже не сразу распознала в роли грязного ублюдка с большой дороги. Но, похоже, тут я в меньшинстве, всем больше по сердцу шериф. Всё как всегда.

И ещё один вопрос, который обсуждают часто в отзывах и даже в рецензиях: зачем всё-таки Эдвард посвятил своей бывшей жене именно эту книгу и даже прислал ей рукопись? Только ли из мести? Конечно, это очень похоже на месть слабого человека, каковым был он сам и его персонаж. А, может быть, он просто напомнил ей когда-то сказанные им слова: «Каждый писатель пишет про себя для того, чтобы всё не пропало, а стало вечным»? (За точность цитаты не ручаюсь, но смысл таков.) И тогда вечными пребудут с героиней ею же созданные одиночество, осознание собственного предательства и невозможность ничего исправить. А что с Эдвардом? Да не о нём же речь…

Такие дела.

P.S. Наш прокат зачем-то изменил название фильма – с «Ночных животных» (Nocturnal Animals) на «Под покровом ночи». И как-то сместил то ли смысл фильма, то ли центр тяжести замысла… Зря это они. Впрочем, как всегда.

20 комментариев

Filed under Uncategorized

Полёты во сне и наяву

Лишний раз убеждаюсь: случайного чтения не бывает.  Одна за другой мне попали в руки две чем-то загадочно похожие книги совершенно разных по стилю и теме авторов, написанные в один и тот же – 1915 – год. Оба – классики литературы XX века и всемирной литературы вообще. Один – известен широкому кругу читателей, к его книгам обращаются ещё в школьные годы, потом – в юности, реже – в зрелом возрасте. Второй – известен если не широкому, то всё-таки достаточно обширному кругу продвинутых чтецов (мой привет Странному чтецу!), тяготеющих к творчеству Кафки и иже с ним. Я имею в виду Джека Лондона и Густава Майринка и их книги «Странник по звёздам» и «Голем».

Кто читал эти произведения, тот поймёт, почему я поставила их рядом. Повторюсь: они разные даже на принципиальном уровне, не только в содержательном отношении, не по тематике, а уж тем более не по стилю и выразительным средствам. Но за этими литературными категориями вдруг подмигнула мне одна достаточно чётко выраженная даже туманным Майринком тема: бесконечная дуэль двух самых важных философских понятий – ДУХ и ТЕЛО. Что первично, что вторично? Что есть наша ДУША? Что с ней происходит после смерти ТЕЛА? А в итоге: что есть САМ человек и в чём сакраментальный СМЫСЛ нашей  трудной жизни?

c9c929c895c63ecc87154aaefcd7-bigПро Густава Майринка и его роман «Голем» я, конечно же, слышала. Но до сего дня не читала. Приобрела книгу только после прочтения романа Сергея Кузнецова «Калейдоскоп» и тогда-то поняла, почему в его книге так много Праги – туманной и загадочной. Аннотация обещала нечто инфернальное, замешанное на вампирах, оборотнях и прочей нечисти, что в канун Нового года и сочельника очень даже притягивает. Как водится, аннотация обманула, да и Бог с ней, кто ж в наше время их всерьёз воспринимает. В общем и целом: не рассчитывайте на леших и домовых, имейте в виду Кафку, если хотите настроиться на творчество австрийского писателя Майринка.

«Голем» так же трудно пересказать, как и любое произведение Кафки. То есть содержание с трудом, но можно изложить и то только для того, чтобы убедиться, что оно в романе Майринка вторично. Лучше, конечно, читать академическое издание с комментариями. Можно и без комментариев, если вы способны просто отдаться течению авторской мысли без мгновенного проникновения в замыслы и помыслы писателя. Вполне возможно, что впечатление от такого чтения будет более сильное, но очень многое останется скрытым, незамеченным. В общем, не лёгкое чтение, прямо скажу, но занимательное.

Легенда о Големе – это известная еврейская легенда о глиняном чудище, изготовленном раввином для выполнения тяжёлой черновой работы. В романе Майринка никакого Голема – как такового! – нет, это не авторский пересказ легенды. Хотя… как взглянуть, в общем. Но противопоставление Духа и Плоти, бездушного Разума и безоглядного Чувства волнует писателя и передаётся внимательному читателю. Самое интересное, что формально роман можно отнести и к мистике, и к детективу, и к философской притче. Каждый может найти в нём что-то своё, а может не найти ничего, как кривая вывезет. Зависит от читателя и даже его настроения на данный момент.

9785170786589Роман Джека Лондона «Странник по звёздам» при желании можно отнести к научной фантастике. Я же восприняла его как предсмертный гимн писателя  ЖИЗНИ и СИЛЕ ДУХА, которой посвящено всё творчество этого удивительнейшего писателя. Как будто чувствовал он, что осталось ему всего ничего прожить, и поспешил пропеть эту песнь Вечной Душе, Силе Духа, Свободе и Независимости Человека, которого не сломить никакими уловками, на которые пускается «цивилизованное» общество. Это – главная тема творчества писателя вообще, а в данном романе он просто без обиняков рассуждает об этом – о Жизни, Смерти и Бессмертии.

«Жизнь – вот что и реальность и тайна. Жизнь безгранично шире, чем просто химические соединения материи, принимающие те или иные формы. Жизнь – нечто непрекращающееся. Жизнь – это неугасающая огненная нить, связующая одну форму материи с другой. Жизнь – это я сам. Я жил в десяти тысячах поколений. Я жил миллионы лет. Я обладал множеством различных тел. И я, обладатель всех этих тел, продолжал и продолжаю существовать. Я – жизнь. Я – неугасимая искра, вечно сверкающая в потоке времени, изумляя и поражая, вечно творящая свою волю над бренными формами материи, которые зовутся телами и в которых я лишь временно обитаю». Эти слова принадлежат главному герою Даррелу Стэндингу, бывшему профессору университета, а ныне – арестанту, ожидающему казни в камере смертников. Он убил человека и был приговорён к пожизненному заключению, но из-за конфликта с начальником тюрьмы помещён в одиночку и подвергается пытке смирительной рубашкой (один из вариантов названия романа – «Смирительная рубашка»). Его хотели сломить, заставить молить о пощаде – и просчитались. Более того, он научился путешествовать по своим прежним жизням, когда его закатывали в эту жуткий брезентовый кокон: «…я уплывал в просторы малой смерти, превращавшей меня в наследника всех веков, в гордого всадника, оседлавшего время». «Лёжа в рубашке, я погружался в длительное забытьё и видел в себе тысячи живых людей, живущих тысячами жизней, и все они были тем человеком-человечеством, который поднимается всё выше по дороге веков».

Вместе с героем мы путешествуем по многим его жизням – и везде он мужчина-воин, свободный, любящий и любимый. Он дрался за независимость, жизнь и женщину, которую любил: «Да, я был великим воином, но сейчас, когда я сижу здесь и взвешиваю всё своё прошлое, мне кажется, что самым высоким во мне была способность любить. Именно потому, что я любил великой любовью, я и был великим воином».  «История мужчины – это всегда история его любви к женщине… Если бы человек не умел любить, любить по-царски, он не был бы воином. Мы сражаемся, как надлежит, умираем, как надлежит, и живём, как надлежит, во имя того, что мы любим».

Герой Джека Лондона ушёл из своей последней жизни несломленным, посрамив своих мучителей. Он ушёл навстречу новым жизням, новым войнам, новой любви. Без обиды он оставляет за собой нынешний несовершенный мир и сам выносит ему неутешительный приговор: «Человек как личность мало изменился в нравственном отношении за последние десять тысячелетий. Я утверждаю это категорически. Разница между необъезженным жеребёнком и терпеливой ломовой лошадью только в дрессировке. Дрессировка – вот единственное, что в духовном смысле отличает современного человека от дикаря. Под тонкой плёнкой нравственных понятий, которой современный человек покрыл себя, он всё тот же дикарь, каким был десять тысяч лет назад».

Горькое знание, но вряд ли оно может остановить героя книги на его пути воина. Не зря же одно из самых известных произведений Джека Лондона – рассказ «Любовь к жизни».

Такие дела.

3 комментария

Filed under Uncategorized